На перекрестке двух дорог стояла забегаловка. Так себе – ни убогая, ни шикарная. Попрошаек из нее гнали, а богатые гуляки и сами не заходили. Зато для рабочего люда в самый раз. Вот и этим вечером зал был полон усталых мужиков, переливалась речь, пересыпаемая привычными матерками, звенела всяческая утварь, кричали подавальщицы. 

У открытого окна сидел немолодой человек. По лежащим под ногами инструментам  и перепачканной одежде легко было догадаться, что он маляр. Руки у него тоже были далеко не чисты, но он, похоже, не слишком-то обращал внимание на гигиену. Степенно, одну за другой, он брал со стола дольки дыни и отправлял их в рот, слизывая с пальцев сладкий сок и выплевывая на стол семечки.

Его взгляд некоторое время блуждал по залу, потом остановился на открытом окне. За ним  в лучах заходящего солнца виднелся чей-то силуэт. Солнце светило  маляру прямо в глаза, но он почти сразу же признал своего – друга? Знакомого?  Не разберёшь. Они и работали вместе, и пили изредка вдвоём, но как-то раз  этот его приятель ушел снова на вольные хлеба и не вернулся. Видать, вольные каменщики были очень нужны. И уже прошло с тех пор лет пять.

Само собой, вскоре они уже сидели вместе с новой бутылкой и небогатой закусью. Не в их обычае было несдержанно проявлять свои чувства, и после двух-трёх восклицаний беседа потекла спокойным чередом. Да и не беседа – рассказ: приезжий каменщик делился впечатлениями.

Как выяснилось, он поездил немало. Маляр терпеливо слушал, как строилась школа в греческом городишке и как прораб приторговывал раствором налево, из-за чего свод обрушился на голову градоначальника; как итальянский магнат заказал мраморную сауну для своей прогулочной яхты; как одну небольшую египетскую пирамиду втихоря перестраивали в публичный дом…

Тут уж маляр не удержался, и приятели заспорили о достоинствах наших и негритянских шлюх. Маляр напирал на то, что ихние более «чувствительны», каменщик в принципе не возражал, но доказывал, что «выносливости у них меньше». Уже порядком под хмельком, оба сошлись на том, что наши все равно лучше. Натурально, уважение к собеседнику от этого никак не упало, а совсем даже наоборот.

Было уже поздно, и сумерки мягко притушили все цвета. А за окном два собеседника никак не могли договорить о том, о чём не договорили и в прошлый раз, пять лет назад.

– А я тебе говорю: коли Бог талант дал, так никуда он не денется. Вот возьмём, к примеру, меня – как куда ни приезжаю, проходит месяц-два, и меня уже последняя собака уважает. Потому что все видят – кирпич к кирпичу кладу, и без бумажек всяких, планов-мланов там, чертежей. Хотя надо будет, так могу и начертить. Обучен.

– Везет тебе, и всё. Ты же знаешь, что и у меня тоже руки откуда надо растут. Пришел вон вчера молодой, говорит: «Я и то умею, и сё», а встали стену белить, я его тут же обогнал. Известка у меня легла без единого бугорка. И всё равно – его наняли, а мне расчет. Кому нужен безымянный маляр из деревни, когда городские недоучки всюду лезут и своих друзей толкают?

– А что, небось, тот молодой-то еврей был?

– В самую, как говорится, точку. И он еврей, и заказчик тоже. Житья от них, окаянных, нет.

– Но послушай, приди ты к хозяину и скажи – я, мол, и здесь работал, и там. Пусть ещё и твоих прошлых заказчиков поспрошает. Ведь ты же не в одной  сотне домов малярничал?

– А что это были за дома, знаешь? Один в озеро рухнул, другой сожгли за день до сдачи, третий жильцы загадили так, что не узнаешь. Или вот: поставили мы у одного озера не дом – дворец! Наша бригада там три месяца днем и ночью  вкалывала, он сиял, как начищенный! Но владелец разорился, а дом так и стоит в глуши. Никто его и не увидел.

– Постой, но и у меня не всё гладко было. Я же тебе рассказывал – школа в Греции…

– Что, так тебе и не повезло, как ты говорил?

– Н-ну, не совсем. Знаешь, ведь я мастером на южной стене был, сам в долю не вошел и за воровство бил нещадно, так она одна и устояла. Потом меня сделали прорабом, и мы всё заново построили, на совесть.

– Вот видишь, – маляр, не чокаясь, опрокинул последний стакан. – А мне одни неудачи достаются. Поверишь ли, до чего дошёл – вчера хлев для скота белил.

– А где это было?

– Да вон, – маляр махнул рукой из окна в сторону дороги. – Разве в том городишке что путнее бывает? Да и хлев-то – одно название, даже лошадь не войдёт. Разве что осел.

– А заказчик богатый?

– Куда там! Хоть и еврей, а прикрыться нечем. Чуть ли не последнее мне отдал. Одно слово – плотник.

В кромешной тьме два друга вывалились, наконец, на улицу. Даже если бы они посмотрели вверх, то не увидели бы ничего – ни одна звезда не сможет светить через плотное кучевое облако, несущее грозу.